Марианна Лынская, известный аналитически ориентированный клинический психолог и речевой терапевт, руководитель Института аналитической речевой терапии и интегративной психологии, логопед в третьем поколении и автор книг и пособий, которые являются настольными книгами современных специалистов, рассказала почему связала свою жизнь с логопедией и психологией, и как ей удалось интегрировать работу помогающего практика в бизнес.
— Почему изначально вы выбрали именно логопедию как направление своей учебы и работы? Какой смысл вы вкладываете в свою деятельность?
— Если откровенно, то я категорически не хотела становиться логопедом. Я мечтала о профессии археолога, но подчинилась воле родителей. Поступая в институт, я была уверена, что, если я и буду логопедом, то либо в рамках науки, либо буду работать со взрослыми постинсультными больными, потерявшими речь.
Почему я не хотела быть логопедом – это отдельный вопрос. В жизни я не переношу двойных стандартов, та логопедия, которая образовалась в 80-90 годах прошлого века буквально пронизана ими. Поэтому, столкнувшись с ними в самом начале пути, я не особо долго работала классическим логопедом. Уже с 17 лет я стала работать, скорее речевым терапевтом, для детей с аутизмом и шизофренией. Также некоторое время я работала и со взрослыми, в том числе с людьми, кому удалили гортань.
Если в начале логопедия была элитарной профессией, особенно в педагогической среде, то со временем она превратилась в нечто, ассоциируемое только с «фефочкой и лыбой», и это обидно. Логопедия, или как ее называли раньше логотерапия – это изначально клиническая специальность, и очень жаль, что в результате общественно-исторических перипетий она оказалась вне клиники.
Поэтому сейчас во многом смыслом для меня является возвращение логопедии в ее историческое русло, повышение профессионального статуса этой специализации.
Речь – это королева высших психических функций, она результат и восприятия, и внимания, и памяти, и мышления, это интегративный психический процесс.
Именно по нарушениям речи врачи часто дифференцируют заболевания. Именно поэтому крайне важно изучать речевые синдромы и симптомы, но корректировать нужно не их напрямую, а те причины и механизмы, которые к ним привели.
— Почему отсутствие системного подхода становится проблемой современного рынка логопедической помощи? Как отсутствие систематизированных подходов влияет на квалификацию самих логопедов и качество предоставляемых ими услуг?
— Когда прозвучала фраза классика логопедии: «Лечить логопата нужно иногда, а воспитывать следует всегда», собственно и возникла «новая логопедия» – педагогическая. Однако Эмиль Фрешельс явно вкладывал в свой термин «воспитание речи» отнюдь не тот смысл, который в итоге сложился. Невозможно взять речь, препарировать ее из всей целостной системы психики (и организма) ребенка и как-то специфично корректировать. Вернее, возможно, но исключительно на уровне рефлексов. Когда в нашей стране лишь рефлексология признавалась той частью психологической науки, которая отвечала принципам материализма, такая логопедия была актуальна. А сейчас перед нами — архаизм, не более того.
Логопеды вынуждены пользоваться классификациями и методами, которые были разработаны для особой госсистемы логопомощи, которая была в СССР. Уже больше 30 лет мы живет в другой стране, но продолжаем работать по стандартам государства, которого уже нет. В результате этого логопеды отделились от врачей и клинических психологов. Ребенка-клиента сейчас растягивают как «лебедь, рак и щука» всевозможные специалисты в разные стороны. И здесь можно даже не говорить о деньгах, времени и других ресурсах родителей, которые являются титаническими и при этом их объем бесполезный.
В первую очередь следует сказать о ресурсе нервной системы ребенка, который в случае наличия патологии отнюдь не безграничен. Отсутствие системности и междисциплинарных связей приводит к огромному объему методологических проблем, по сути по состоянию на актуальный момент клинические исследования, определяющие механизмы нарушений, а следовательно, определяющие дифференцированные пути помощи, просто невозможны.
— Почему логопедия – это не только постановка звуков? Какие последствия возникают для пациентов вследствие нехватки целостного взгляда на диагностику и коррекцию речи?
— В логопедии есть разделы: афазиология – это огромный, объемный раздел о нарушениях речи, возникающих в результате инсультов, травм, опухолей головного мозга; фонопедия – раздел о нарушениях голоса, в том числе о методике вызова псевдоголоса у людей после удаления голосовых складок и гортани; заикология – о заикании соответственно и так далее.
Любое, абсолютно любое речевое нарушение, за исключением периферических, анатомических, например, если человеку удалили язык, – это нарушение в работе нервной системы как субстрата и психики как сущности.
Если рассматривать речевую проблему изолированно от всего организма, то это сравни тому, что мы будем лечить кашель, не устанавливая его причину. А ведь кашлять человек может из-за туберкулеза, рака желудка или вируса. Так и с речевыми нарушениями – важно не просто констатировать факт: «все понимает, но не говорит», а разобраться с причиной и механизмом. Потому что, если этого не сделать и сразу отправиться корректировать, то возможны три варианта: а) благоприятный – случайным образом, но поможет; б) не поможет, ресурсы потрачены, но не катастрофично; в) станет хуже. Например, из-за неправильной работы логопеда у ребенка может развиться психотический эпизод (психоз, если говорить на бытовом языке).
— Вы являетесь автором метода дифференциальной диагностики и системной аналитической терапии речевых нарушений. Расскажите, чем уникальны ваши методики?
— Метод дифференциальной диагностики опирается как раз на комплексное рассмотрение речевых нарушений в причинно-следственном и диалектическом единстве со всей структурой психики. Метод основан на моей авторской, патопсихологической классификации речевых нарушений. Я стою на позиции, что логопед обязан определить не только фенотипический, симптоматический диагноз, но и этиопатогенетический. Системная аналитическая речевая терапия – это логичное продолжение, потому что, зная диагноз на этиопатогенетическом уровне, можно определить то, что я называю «узловым моментом системы», и именно на него точечно направлять коррекцию. По принципу действия систем: все вторичные и третичные симптомы «подтянутся» сами собой.
Например, расскажу вам кейс. Ко мне приводят ребенка, ему три года, она не понимает речь и говорит «на птичьем языке». Я провожу диагностику, определяю механизм и причину, после чего предлагаю родителям убрать все занятия, на которые они водят девочку, а это, на секундочку, обходится им в Москве в 300 тысяч рублей в месяц, и только лишь выполнять мои рекомендации. А также ходить к а) такому-то врачу; б) такому-то специалисту два раза в месяц, что суммарно обойдется в 50 тысяч рублей вместо 300. Результат: шесть месяцев такой работы и ребенок идет в обычный детский сад. Да, у него остаются определенные личностные особенности, еще есть с чем работать, но речь он понимает в полном объеме и строит полные фразы. А работали мы при этом не с речью.
— Ваш общий стаж педагогической деятельности с детьми составляет 23 года. Как изменились речевые проблемы у детей за этот период? С какими проблемами у детей чаще всего обращаются к вам современные родители?
— Речевые проблемы никак не изменились. Речевые нарушения все были описаны еще в Древней Греции и с тех пор не менялись. Их степень выраженности и распространенность выросли, а также изменился удельный вес. Сейчас гораздо больше речевых расстройств, связанных с нарушениями эмоциональной и личностной сфер психики, чем было раньше. Я специализируюсь на тяжелых речевых нарушениях, различных формах безречия, поэтому ко мне обращаются либо родители неговорящих детей, либо родители детей, которые имеют специфическую речь вследствие аутизма и шизофрении.
— Есть ли сейчас современные речевые расстройства, которых не было у детей несколько лет назад? Почему они развиваются?
— Нет, таких нет. Наш геном остался прежним, несмотря на гаджеты. По крайней мере пока. Еще лет 200 должно пройти исключительно в гаджетах, чтобы появились новые формы патологии. Больше половины речевых нарушений имеют эндогенную причину, поэтому они устойчивы, пока стабильны наши гены.
— Расскажите, как вам пришла идея создать Институт аналитической речевой терапии и интегративной психологии, занимающегося дополнительным профессиональным образованием? В чем его уникальность? Какую миссию он несет для логопедии и психологии?
— С первого дня учебы в аспирантуре в 2006 году я стала преподавать в государственном педагогическом университете. В карьере был невероятный взлет, я всегда отличалась системным аналитическим мышлением, поэтому довольно быстро стала разрабатывать для всего факультета учебные планы, стандарты, учебные программы. Я была «из практики», была голосом практиков, но он часто тонул в госмашине. Поэтому уже в 2008 году я начала в частном порядке обучать специалистов новым, альтернативным, в тот момент преимущественно европейским методам коррекции речевых нарушений. Я организовывала лекции специалистов-эмигрантов, а также профессоров в нашей области из Европы.
Постепенно вокруг этого альтернативного течения стал складываться круг единомышленников. Специалисты-практики раз за разом обращались ко мне с идеей создать некий системный курс подготовки, а не отдельные мастер-классы. Со временем стало понятно, что популяция современных детей изменилась (речевые нарушения те же, но удельный вес и степень тяжести другие), так и возникла идея создать другую, альтернативную специализацию – аналитически ориентированный, системный речевой терапевт. В этой специальности интегрированы сразу несколько моих образований: клинического и аналитического психолога, логопеда. Эта специализация как раз и направлена на освоение того метода, о котором я рассказала выше.
Интегративная психология – это моя новая задумка, в которой я объединяю лучшее из разных направлений психологии. Отмечу, что моя сильная черта – анализировать и интегрировать, и я считаю, что все, что человек действительно может создать, а не скопировать, всегда связано с уникальностью его личности.
— Какие профессиональные компетенции формируют студенты на занятиях в вашем Институте аналитической речевой терапии и интегративной психологии?
— Во-первых, способность планировать и проводить методологически обоснованные эксперименты, в том числе обучающие. Также способность участвовать в клинических междисциплинарных исследованиях речевых нарушений. Они осваивают умение проводить дифференциальную диагностику речевого нарушения на трех уровнях: симптоматическом, синдромальном, этиопатогенетическом. Получают способность генерировать собственные гипотезы, разрабатывать валидные методики. Учатся четко обосновывать свою методологическую позицию, реально оценивать прогноз развития ребенка, определять критерии эффективности своей работы и отвечать за результат, по принципу «если не будет так, то я верну деньги». Они получают способность быть методологом: определять задачи коррекции, необходимые занятия с другими специалистами. Это то, что касается профессиональных, а еще целый перечень личностных.
— Какие случаи из вашей практики и студентов Института показывают эффективность индивидуальной коррекционной работы логопеда с детьми с РАС? Какие перспективные направления в развитии профессии логопеда открываются в связи с работой с детьми с РАС?
— В работе логопеда – никаких. Логопед не имеет инструментов для работы с РАС, он вынужден применять традиционные методики, натягивая их на структуру этого расстройства, как «сову на глобус», либо использовать недоказательную эклектику. Эффективность показывают все случаи. В этом методе не может быть неэффективной работы, единственное, что «может пойти не так», что специалист не прокачает свой авторитет, родитель не доверится ему и свернет с пути. А работа с расстройством аутистического спектра – это не спринт, а марафон, поэтому в методе 50 процентов направленности – это специальные технологии для работы с родителями.
— Какие у вас планы по развитию Института аналитической речевой терапии и интегративной психологии на 2026 год?
— Мы открываем еще одну уникальную программу, которую никто не делал до нас. Она направлена на обучение основам фармакотерапии именно речевых расстройств. Таких программ просто нет на рынке вообще. Планируется проведение широкомасштабной междисциплинарной конференции, в которой существенная доля участия будет принадлежать врачам. Постепенно готовимся к запуску программы по интегративной психологии.
— Занимаетесь ли вы благотворительностью в стенах института?
— Нет, но благотворительностью я занимаюсь как индивидуальный предприниматель. У меня есть проекты для родителей, где я провожу психологические тренинги, обучающие семинары, а также регулярно провожу бесплатные диагностики для семей, которые не могут себе их позволить, но нацелены на результат.
— Как для вас соединяется работа помогающего практика и бизнес? Удается ли совмещать гармонично или что-то «перетягивает одеяло на себя»?
— Весь мой бизнес является помогающим. Все люди, кто работает рядом со мной живут этой идеей – изменить систему. Более того, в компании есть люди, которые когда-то были нашими клиентами.
— Есть ли у вас профессиональная миссия, которую вы бы сформулировали одной фразой?
— Вернуть логопедию к историческим истокам – к речевой терапии на стыке медицины, психологии и лишь затем педагогики. А также сформировать такие личностные качества у специалистов, которые вернут нашей профессии авторитет.
— Планируете ли вы новые бизнес-проекты в ближайшем будущем? Если да, то на что они будут ориентированы?
— Планируется открытие профессиональной Ассоциации речевых терапевтов, мы уже идем по этому пути. Моя мечта – открыть учебную клинику-центр терапии, где дети смогут получать квалифицированную помощь, а специалисты системную практику.
